БИБЛИОТЕКА    ЖИВОПИСЬ    ССЫЛКИ    О САЙТЕ




предыдущая главасодержаниеследующая глава

Двa портрета


1

Они были любимцами муз - немецкий поэт Гете и русский художник Кипренский. Счастливое вдохновение водило пером поэта и кистью художника. Оба они любили жизнь и неустанно ее прославляли. Их дороги должны были скреститься...

Летом 1823 года они двинулись в путь. Гете перед этим болел и решил пройти курс лечения на чешском курорте Мариенбаде. И здесь с Гете произошло чудо. Семидесятичетырехлетний старик вдруг почувствовал в себе прилив юношеских сил. Уже давно жизнь не казалась ему таким дивным даром, как в это лето. Каждый новый день сулил поэту как бы еще неизведанные радости.

В Мариенбаде собралось многолюдное общество. Гете с давно не испытанным волнением погружался в мир музыки - он мог часами слушать игру польской пианистки Шимановской. А вечерами, как и в былые годы, принимал участие в танцах. И было странно до изумления, что поэт с лицом, изборожденным глубокими морщинами, танцевал столь увлеченно, не уступая в легкости и изяществе молодым людям. И девушки наперебой выбирали его в танцах.

А еще удивительнее было видеть Гете во время прогулок. Он мог ходить несколько часов подряд, не чувствуя никакой усталости.

В это счастливое мариенбадское лето они встретились - Иоганн Вольфганг Гете и Орест Адамович Кипренский.

Кипренский возвращался через Мариенбад на родину из чужих краев, где провел семь лет. Он возвращался в Россию увенчанный славой, признанный Римом и Парижем. Его автопортрет помещен во Флорентийской галерее Уффици рядом с портретами величайших художников. Он первый русский художник, которому была оказана такая честь.

2

Старый слуга провел Кипренского в просторную комнату и попросил подождать. Кипренский огляделся. В комнате не было лишних вещей - диван, стулья, рояль и несколько картин на стенах.

Гете вышел в синем сюртуке. Лицо его и вся фигура излучали величие. Кипренскому показалось, что с появлением Гете в комнате повеяло свежим горным воздухом, каким он дышал в снежных Альпах в Швейцарии.

- Что привело вас в Мариенбад, господин Кипринский?

Гете неверно произнес непривычную фамилию, но Кипренский не решился поправить его.

- Я возвращаюсь из Италии к себе на родину. Узнал, что вы в Мариенбаде. Мои петербургские друзья не простят мне, когда узнают, что я не делал попытки нарисовать великого Гете...

Поэт улыбнулся. Ему понравился этот русский, о котором говорил Джон, его секретарь. Джон рассказывал, что на последней выставке в Париже картина Кипренского "Анакреонова гробница" произвела сильное впечатление.

Гете влюблен в античность, и ему не терпится узнать от самого художника, что запечатлел тот на своей картине. И когда Кипренский рассказывает, что он изобразил около гробницы греческого поэта Анакреона пляску вакханки и сатира, Гете удовлетворенно кивает головой. Ему определенно нравится этот художник. Речь Кипренского полна юношеской восторженности, хотя заметно, что он не так уж молод. Это хорошо, думает Гете, сочетать в себе поэтическую восторженность с опытностью. Он ведь сам тоже такой и ему это нравится в других.

Гете хочется доставить удовольствие этому обаятельному русскому, и он тут же дает свое согласие позировать Кипренскому.

3

Во время сеансов они о многом говорили. Чаще всего беседа обращается к Италии. Гете побывал там почти сорок лет назад. Тогда он написал свои "Римские элегии".

Гете жадно слушает рассказы Кипренского об Италии, а потом сам рассказывает о Риме, о том, как соприкосновение с великими творениями искусства наполняло его безмерным счастьем. И он читает русскому художнику из своих "Римских элегий":

 Радостно здесь вдохновлен я; 
 на этой классической почве
 Нынешний век и минувший понятнее 
 мне говорят. 
 Здесь я у древних учусь и, что день, 
 с наслаждением новым
 Тщательно лист за листом, разбираю творения их.

Кипренский слушает величавые строки из уст поэта, и комната уплывает далеко-далеко. Чудится ему, что он сидит на ступенях Колизея и этот юный старик повествует ему о временах давно ушедших, как будто он жил в те стародавние годы.

И вдруг Кипренскому явственно показалось, что рядом с этим дивным старцем уселся кудрявый юноша и в тот миг, когда Гете умолк, художник, как бы продолжая прерванную речь, начал читать по-русски:

 Овидий, я живу близ тихих берегов,
 Которым изгнанных отеческих богов
 Ты некогда принес и пепел свой оставил.
 Твой безотрадный плач места сии прославил;
 И лиры нежный глас еще не онемел;
 Еще твоей молвой наполнен сей предел.

Медленно текут строки. И они вливаются одна в другую, образуя многоводную реку.

 Суровый славянин, я слез не проливал,
 Но понимаю их. Изгнанник самовольный,
 И светом, и собой, и жизнью недовольный,
 С душой задумчивой, я ныне посетил
 Страну, где грустный век ты некогда влачил.

Кипренский давно не слышал русской речи и сам, прислушиваясь к себе, с наслаждением медленно произносит родные звуки.

Кипренский замечает, что у Гете как-то по-особенному блестят глаза, что он завороженно внимает незнакомым, но таким дивным звукам, ибо в них и музыка, и мощь, и жалобы, и гнев. Все это Гете чутко улавливает внутренним слухом поэта. Гете боится пошевельнуться, чтобы не спугнуть своего русского друга, чтобы из его уст не перестали литься волшебные стихи. И потом, когда Кипренский умолк, Гете еще долго хранит молчание.

- Что это вы читали?- спрашивает, наконец, Гете у Кипренского.

И Кипренский начинает рассказывать Гете о горестной судьбе юного Пушкина, о его покоряющем даре, о том, что все просвещенные русские жадно ловят каждое новое произведение поэта.

Гете взволнован рассказом Кипренского и даже не просит, а требует, чтобы тот перевел ему хотя бы несколько строф из только что прочитанного стихотворения Пушкина "К Овидию".

Хотя Гете и Кипренский ведут разговор по-французски, но на этот раз Кипренский начинает переводить пушкинские строки на итальянский язык.

Гете внимательно слушает, а потом властно и сурово произносит:

- Ни итальянский, ни французский, ни даже немецкий не в состоянии передать той мощи и музыки, которую я услышал, когда вы читали эти стихи на своем родном языке...

4

Кипренский пришел проститься. Портрет Гете он уже окончил. Других дел в Мариенбаде у Кипренского не было.

Гете принял Кипренского в саду. В тот день у поэта собрались гости. Гете представил им Кипренского. Все поздравляли его и хвалили портрет. Только один из гостей сидел, насупившись, вдали на скамье. Он не подошел поздравить художника. Это был известный немецкий живописец Вильгельм Гензель. Он давно работал над портретом Гете, но портрет ему никак не удавался. Все получалось как-то мелко, были те же черты лица, тот же орлиный нос, те же большие глаза, но... не было Великого Поэта. У Кипренского же на портрете каждый сразу видел не просто портретное сходство, а Гения в состоянии внутренней ясности и величия.

Репродукция портрета Гете работы О. А. Кипренского
Репродукция портрета Гете работы О. А. Кипренского

Когда Кипренский поднялся, чтобы уйти, Гете проводил его до самого выхода. Поэт искренне пожал руку художнику и сказал:

- За портрет благодарю вас. А увидитесь с Пушкиным, передайте ему мое восхищение и благословение.

5

Императорский двор и Академия художеств встретили вернувшегося на родину прославленного художника недоброжелательно. Из Рима соглядатаи царя донесли в Петербург, что Кипренский весьма горячо сочувствовал борьбе итальянцев против австрийцев. Этого было достаточно, чтобы художник попал в опалу.

Кипренского приютил в своем роскошном доме на Фонтанке граф Дмитрий Николаевич Шереметев - сын одного из богатейших помещиков России и крепостной актрисы Прасковьи Ивановны Жемчуговой, ставшей впоследствии графиней Шереметевой.

В мае 1827 года в доме Шереметева Кипренский начал портрет Александра Сергеевича Пушкина. Написать портрет первого поэта России Кипренскому заказал друг Пушкина поэт Дельвиг.

Этой работе художник отдал весь жар своей души и создал возвышенный образ поэта. Спокойна и естественна его поза: скрестив руки на груди, Пушкин смотрит вдаль. Творческое вдохновение пришло к нему, и художник запечатлел это состояние. Кипренский передал серьезный, глубокий взгляд поэта, полный той особой чистоты и ясности мысли, которые присущи гению. На портрете Пушкин просветленный, внутренне сосредоточенный, как бы прислушивается к чему-то, что скрыто от других.

Но сквозь эту ясность и просветленность проступает горестное выражение... Поэту было от чего горевать. Друзья-декабристы томились на каторге, в Сибири, и мысли его часто обращались к ним. Совсем недавно, в начале этого года, Пушкин послал с Муравьевой, отправившейся в. Сибирь к мужу, свое стихотворение "Во глубине сибирских руд". А теперь рождается замысел нового стихотворения. Он решил назвать его "Арион". Оно тоже посвящено им - друзьям-мученикам.

Кипренскому понятны и близки горестные думы поэта. Стихотворение "Во глубине сибирских руд", распространявшееся в списках, известно ему. Кипренский разделяет мысли и чувства поэта. Незадолго до событий на Сенатской площади художник писал в Италию своему другу, русскому скульптору Самуилу Гальбергу, не советуя ему возвращаться в Россию. Писал в иносказательной форме: "бойтесь невской воды - вредна для мрамора". Художник сам испытал гнет державного Санкт-Петербурга и предостерегал друга. А теперь - после событий на Сенатской площади, когда стали хватать родственников, знакомых и даже тех, кого подозревали в знакомстве с декабристами,- и вовсе стало невмоготу жить и творить в невской столице. Кипренский сам хочет с ней распрощаться как можно скорее и уехать в Италию...

И он делится своими мыслями с Пушкиным.

Когда через два месяца портрет был окончен, потрясенный Пушкин на другой день вручил Кипренскому листок со стихами:

 Любимец моды легкокрылой,
 Хоть не британец, не француз,
 Ты вновь создал, волшебник милый,
 Меня, питомца чистых муз,-
 И я смеюся над могилой,
 Ушед навек от смертных уз.
 Себя, как в зеркале я вижу,
 Но это зеркало мне льстит.
 Оно гласит, что не унижу
 Пристрастья важных Аонид*.
 Так Риму, Дрездену, Парижу
 Известен впредь мой будет вид.

* (Так назывались у поэтов древности музы.)

В этот день между поэтом и художником произошел большой разговор об искусстве. Кипренский признался Пушкину, что всю жизнь не перестает искать высший идеал человеческой красоты и что он его в полной мере нашел во время работы над его портретом, как в те дни, когда он создавал портрет Гете.

Репродукция портрета А. С. Пушкина работы О. А. Кипренского
Репродукция портрета А. С. Пушкина работы О. А. Кипренского

Пушкин в свою очередь поверял Кипренскому свои взгляды на поэта и на природу творчества; он говорил, что в повседневной жизни поэт ничем не отличается от других, но в минуты творчества преображается сам и преображает все, что он видит вокруг.

Пушкин и Кипренский долго говорили о художниках и поэтах. И невольно их беседа обратилась к Байрону и Гете. Байрона уже не было в живых, три года назад он погиб за свободу Греции, а Гете продолжал царствовать в поэзии. Кипренский снова рассказывает Пушкину о счастливых летних днях в Мариенбаде, когда Гете был к нему так ласков.

- Редкое счастье выпало тебе, друг Орест,- ты видел Гете и касался его руки. Ты даже вообразить не можешь, что бы я отдал, чтобы только один миг быть рядом с ним...

6

Осенью 1827 года в Веймар, где постоянно жил Иоганн Вольфганг Гете, прибыли два путешественника. Это были русские литераторы Василий Андреевич Жуковский и Александр Иванович Тургенев.

Поэт Жуковский переводил произведения Гете на русский язык. Он познакомился с Гете в Иене шесть лет назад, во время своего первого заграничного путешествия. И вот теперь, снова странствуя по Европе, он приехал в Веймар, чтобы навестить великого поэта. Гете радушно принял Жуковского и его друга.

Уже давно поэт не был так оживлен, как в обществе этих русских путешественников. Жуковский в собственном переводе прочитал ему - прославленному автору "Фауста" - "Сцену из Фауста" Пушкина.

Гете вспомнил счастливое мариенбадское лето, когда художник Кипренский, так удачно его изобразивший, поведал ему о русском поэте.

Гете подробно расспрашивал о Пушкине. Он счастлив, что поэт возвращен из ссылки и окружен любовью своих соотечественников.

Гете спокоен: после Шиллера и Байрона, после него царственный трон поэзии не останется пустым...

Гете берет перо, которым недавно писал, и, протягивая его Жуковскому, говорит:

- Передайте моему собрату это перо.

Гусиное перо Гете Жуковский доставил Пушкину.

Пушкин хранил его в красном сафьяновом футляре, на котором сделал надпись: "Подарок Гете".

Хранил так же благоговейно, как и портрет, написанный Кипренским. После смерти Дельвига портрет перешел к нему и с тех пор Пушкин с ним не расставался.

предыдущая главасодержаниеследующая глава





© Злыгостев Алексей Сергеевич, 2013-2017
При копировании материалов просим ставить активную ссылку на страницу источник:
http://i-aivazovsky.ru/ "I-Aivazovsky.ru: Иван Константинович Айвазовский"